на главную сайта     другие материалы по Черекскому геноциду

Черекская трагедия.

ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦЕВ ЧЕРЕКСКИХ СОБЫТИЙ

Свидетельства очевидцев Черекской трагедии, вне всякого сомнения, дополняют и уточняют картину событий, и без них описание произошедшего не давало бы нам в достаточной мере полного представления о кровавых днях ноября-декабря 1942 года.

Жители ущелья - в большинстве своем колхозники, не имеющие полного среднего образования, простые труженики, очень часто не помнящие точных дат, цифр,фамилий, имен. В отдельные моменты их рассказы сбивчивы и непоследовательны, ииногда предлагаемые ими версии случившегося в чем-то противоречат друг другу. Однако все это понятно и объяснимо, и, видимо, нет нужды подробно анализировать причины подобных расхождений. Ведь человеческое сознание - вещь зыбкая, даже в спокойной обстановке наше восприятие глубоко субъективно, тем более это относится к людям, находившимся практически в шоковом состоянии. Эти люди выжили в бойне, устроенной нашей армией, армией, в солдатах которой горцы видели свою опору и защиту. И теперь со страниц этой книги они просто рассказывают нам, пришедшим на эту землю после них, то, что сохранила их память. То, что было выхвачено их зрением и слухом из чудовищного калейдоскопа убийств и несправедливости. Жители балкарских селений, рассказы которых вошли в эту книгу, живые люди, абсолютно не похожие друг на друга. Авторы постарались максимально широко охватить различные возрастные и социальные группы. В текст включены воспоминания и тех, кто в 1942 году были совсем детьми и донесли до нас лишь разрозненные эпизоды событий; и тех, кто был достаточно близок к республиканским и районным властям; и тех, кто волею судеб вынужден был скрываться в горах...

Язык воспоминаний гол и безыскусен, и в приведенных ниже текстах, в сущности, отсутствует какая-либо литературная обработка. Это - правда, а она не нуждается в украшении и нивелировке. И пусть правда этих слов является в каждом отдельном случае правдой одного человека... У жителей балкарских аулов Черекского ущелья есть право на такую истину - оно оплачено кровью их родных и близких, друзей и знакомых, их собственной. Воспоминания очевидцев Черекской трагедии записаны и собраны в течение 1990-1993 годов В. М. Аталиковым, X. Л. Бичиевым, М. О. Темиржановым, Б. Б.

Темукуевым, А. И. Тетуевым.

Авторы с сожалением констатируют, что в силу ряда причин им не удалось собрать фотографии всех очевидцев Черекских событий.

БАЙСИЕВ МУХАДИН МАГОМЕТГЕРИЕВИЧ  

БАЙСИЕВА (МАМАЕВА) ТАНИ МАГОМЕТГЕРИЕВА

ГАЗАЕВ МУХАДИН БУТТУКОВИЧ

ГЛАШЕВ КЯМАЛ УЗЕИРОВИЧ

ГУЗОЕВА (КИЛЬЧАЕВА) САНИЯТ ЖАНХОТОВНА

ЖАНГУРАЗОВА (МИСИРОВА) ХАЛИМАТ МУСАЕВНА

КИШТИКОВА (ЭХЧИЕВА) ФАЗИКА ЛОКМАНОВНА

КУЧУКОВА РАУЗАТ МАМЕЕВНА

МАМАЕВ БАРАЗ КАПЛИЕВИЧ

МИСИРОВ АБУЛЛА ШИКАУОВИЧ

МИСИРОВ АЛИ ЧЕФЕЕВИЧ

МИСИРОВ ЮСУП ХАЖИМЫРЗАЕВИЧ

МОКАЕВА (ГЛАШЕВА) ЗОЯ АХМАТОВНА

НОГЕРОВА (ГЛАШЕВА) ХАЛИМАТ ИСАЕВНА

САРБАШЕВА (ТЕМИРЖАНОВА) ХАНШИЯТ ОМАРОВНА

СУМАЕВА (САРБАШБВА) ТАГИЙ ЮСУПОВНА

ТЕМИРЖАНОВА (САРАКУЕВА) БАГАЛЫ КАРАБАШЕВНА

ТЕТУЕВА (ГАЗАЕВА) КАКУС БУТТУКОВНА

ХУЛАМХАНОВА КУЛИЗАР МАХЕТОВНА

ХУБОЛОВ АБДУЛЛА ОСМАНОВИЧ

ЭНДРЕЕВА (ГЛАШЕВА) НАЗИФА МАЛКАРУКОВНА

 

БАЙСИЕВ МУХАДИН МАГОМЕТГЕРИЕВИЧ (1928 г.р.)

Среди ночи меня разбудила мать и попросила выяснить, что за шум слышен в Сауту. Едва я вышел во двор, как у соседнего дома раздался топот. Осторожно выглянув из-за забора, я поймал как раз тот момент, когда один из солдат бросил в окно гранату. Я бегом вернулся обратно, и мы с матерью спрятались в большой картофельной яме.Подойдя к нашим дверям, красноармейцы попытались выбить ее, но не смогли и, дав пару очередей в окна, ушли. Утром нас разыскал Мисиров Тета, и, узнав, что в его доме собрались люди, мы с матерью пошли к нему. У Тета пряталось более полусотни жителей Сауту, в основном женщины, старики, дети, и так как малолетки и грудные дети беспрерывно плакали, нас вскоре нашли. Это было на следующее утро. В дом зашли солдаты и попытались выгнать людей на улицу. Когда это. не получилось, они вышли и с улицы бросили в переднюю комнату гранату. Не могу сказать, скольких убило этим взрывом, сам я был оглушен и ранен в правую руку. Мисиров Ахмат, сын Зейтуна (в Сауту жили два Ахмата из рода Мисировых), видя, что оставаться нельзя, закричал, чтобы выходили женщины и дети - их, мол, солдаты не тронут. Люди сгрудились у выхода, а мы - шестеро подростков - разобрав кладку, сквозь дыру выбрались из дома и убежали к Мисирову Шикау. Здесь от солдат пряталось человек 30. В скором времени сюда пришел Мисиров Тета и сообщил, что военные устраивают какое-то собрание для жителей села. Люди, однако, боялись и ни на какое собрание идти не захотели. Пошли три

молодые девушки, но и они скоро вернулись в слезах и рассказали, что люди,

собравшиеся в доме Тета, уже расстреляны. Все, включая грудных детей, - всего

около 60 человек.

Боясь дальнейшего, мы шестеро ушли в глубь строений усадьбы Шикау и спрятались

в одном из сараев, обложившись кизяком.

В течение нескольких дней мы сидели там, без питья, еды и из-за отсутствия

воды, пили мочу.

В конце концов, на 6-7-й день я через дымовое отверстие вылез на крышу. Село

сгорело - не все, конечно, но значительная часть домов. Развалины их еще

чадили.

В соседнем дворе, с другой стороны склона, копошился солдат. Кажется, я успел

спрятаться, когда он посмотрел в мою сторону. Как потом выяснилось,

красноармейцы остаток дней, проведенных в Сауту после расстрелов, посвятили

мародерству. Вспомнить все, что было вывезено из Сауту, я, конечно, не могу, я

этого и не знал никогда, однако могу сказать, что у нас лома забрали все ткани

- большой сундук; у Мисирова Цуа вообще всю саклю вычистили, скотина тоже вся

пропала.

Вечером солдаты начали сжигать оставшиеся дома. Дождавшись ночи, мы и другие

жители села - всего человек 30 - бежали в горы - в местечко Зына Дорбун баши.

На следующее утро двинулись еще дальше, а я, отдельно от всех, пошел в Дурмет,

где, по моим предположениям, должны были собраться люди нашего рода. Мы

прятались в горах около недели и вернулись в село только после ухода частей

Красной Армии из ущелья.

Что касается причин всего этого, то я лично сказать ничего не могу. Конечно,

были и дезертиры, были и те, кого называли бандитами, - сам я считаю, что они

таковыми не являлись. Но их было не так уж и много, а уж про их нападения на

армейские подразделения и говорить не стоит - не было такого...

До описанных событий все они сидели тихо, как мыши, а простые жители сел всем,

чем могли, помогали солдатам - во всяком случае ни в хлебе, ни в айране никто

из проходивших отказа не получал...

БАЙСИЕВА (МАМАЕВА) ТАНИ МАГОМЕТГЕРИЕВА (1935 г.р.)

Мне тогда было семь лет, поэтому, может, что-то и забыла. Но помню - когда

началась стрельба, Мисиров Зубей стал прятать наши вещи во дворе. Брат мой был

у бабушки по отцу. Когда начали расстреливать всех подряд, мы ушли к другой

бабушке. Едва мы пришли туда - опять стрельба. После того как застрелили сына

Мисирова - Ахмат-эфенди, мы опять перебрались в другое место, боясь, что и

нас убьют. Там нас было человек 60, нас нашли в конце концов и, сказав, что

хотят провести собрание, вывели всех во двор. Несколько стариков попытались

отделиться в сторону, и в это время начали убивать нас, женщин. Мы стояли

возле стены, когда солдаты начали палить по нам. Видя, что помощи никакой не

будет, некоторые начали читать зикир (молитву) и с богом на устах умерли от

рук солдат. Самой последней упала молоденькая женщина, чья-то сноха. А я

осталась под плотной шалью матери. Я даже не знала, что они умерли. Слышала

жалкий шепот матери, просящей воды. Вместе с матерью там умерли и две мои

сестры. Потом я выбралась из-под шали, но принести для матери воды не смогла:

увидела, как солдаты, убивавшие наших родных, резали кур, и вновь спряталась,

выглянув во второй раз, увидела, как они ели яблоки. Помню, как сейчас, что

они аккуратно срезали кожуру. Я снова спряталась под шаль. В это время еще раз

проверили трупы. Мать, уже мертвая, лежала, вытянувшись, а я скрылась под

большой шалью. Oни меня не заметили. Но я тоже была ранена, потом насчитала

пять ран...

Брат отца Байсиев Окуб потом вытащил пулю из моего тела. Я была залита кровью

и трое суток находилась рядом с матерью. После этого тайком добралась до дома,

вышла к окраине Сауту, но никого не увидела. Потом встретила одного парня,

Кульчаева Далхата, и вместе с ним присоединилась к какой-то группе беженцев.

Затем - уже смутно помню - вновь началась стрельба. После страшной ночи пришел

Мисиров Исмаил и спросил, кто сможет идти дальше. Я заплакала, рассказала все,

что было, и попросила взять меня с собой. Он закутал меня в свой тулуп и вынес

в Дурмет. Там мне очистили раны, промыли. Там мы провели еще две ночи.

А из 60 человек никого не осталось, погибли все. Уцелела одна я. Из моих

близких там были убиты: моя мать Цакоева Кызчык, сестра моя Буслимат, она была

старшей в семье, взрослая девушка, ее младшая сестра Рахимат, моя бабушка

Гузиева Кубул, Байсиева Коккай. Отец мой тогда похоронил пятерых.

ГАЗАЕВ МУХАДИН БУТТУКОВИЧ (1925 г. р.)

Вечером я пришел к сестре - проведать. Поужинали вместе, посидели, и потом я

отправился к себе. Но до дома я дойти не успел - услышал выстрелы. Отец, мать

и соседи тоже высыпали нa улицу. Было примерно 10 часов вечера. Определить

точно, где стреляют, было трудно, но кажется, звуки шли сверху - со стороны

Сауту.

Надо сказать, что все села в ущелье располагались очень близко друг к другу.

Это были, в основном, родовые поселения по 20-30 домов в каждом, но жили тогда

большими семьями, и в среднем в ауле жителей было человек 200-250. Можно было

найти места, где от скал одного склона до скал другого, а это километра 3-4

пространства, где возможно строиться, располагались три и больше селений.

Почему я это все рассказываю - человеку со стороны непонятно, как люди

умудрялись прятаться, когда солдаты шли и убивали всех подряд. Жители ущелья

могли быстро переходить из села в село, передавать друг другу новости и все

такое. Да и строили тогда не так, как сейчас. Дома ставились веками, комнаты

присоединялись друг к другу, и в старом семейном доме могло быть много

помещений, некоторые из них даже выходов не имели - так, пустота где-то в

глубине скопища построек - коровники, сараи - все это сюда жe лепилось.

Так что в ином доме, чтобы найти человека, солдатам потребовалось бы раскидать

по камням весь дом. Тут же - если село не в самой пойме реки, а на склоне -

скалы, расщелины, пещеры; их иногда даже обстраивали, под хозяйственные нужды.

Сейчас, когда кто-то вспоминает, как это было, как он прятался, многие, не

знающие старых сел и домов, удивляются: как это - спрятался в доме? Мол,

убивать не хотели, а так нашли бы.

Прятались, тем и спасались. А уж убивали всех, поголовно и не просто так, а

искали, находили и убивали.

Короче говоря, в ту ночь все ущелье знало, что в Сауту (а это одно из самых

больших сел было - под тысячу жителей разных родов) происходит что-то

неладное. Под утро сказали: солдаты идут и убивают всех.

Следующий день провели дома - колебались: прятаться или уходить. В конце

концов решили хотя бы отвести в безопасное место скотину, и на второе утро

погнали овец за село Шканты, в горы. Однако не успели мы пройти и сотни

метров, как шальная пуля со стороны ранила одну из овец. Вернулись домой, и мы

- мой дядя по отцу, Газаев Кара, и я - вышли из села, чтобы все-таки уточнить,

что как.

Недалеко от Шканты мы наткнулись на солдат и, спасаясь от них, бежали в

местечко Ирцибаши, в горы. На следующий день и оставшиеся двое братьев моего

отца с семьями перебрались туда же.

Не было ни пищи, ни топлива. Настолько ослабли, что не могли пройти пятиста

метров, чтобы собрать ветки. Так мы протянули неделю.

Когда вернулись, увидели страшную картину. Сестра моя - Мару - была замужем за

Темиржановым Исмаилом. Один ее мальчик был убит на руках ее свекрови, второй

пристрелен во дворе, третий - на ее руках. Его обгорелые останки завернули в

кафтан и закопали.

Там погибли моя сестра, трое ее сыновей и свекровь... Да, их было пять

человек. Убили всех и подожгли дом. Был ли там еще кто-нибудь, не могу

сказать. Я других не видел.

ГЛАШЕВ КЯМАЛ УЗЕИРОВИЧ (1917 г.р.)

Помню Мало. За день или за два до событий, мы, дети, ездили в Чегет-Журт за

дровами - там работала бригада из нашего села. Именно тогда в ущелье начали

постреливать, и взрослые вернулись с нами. Интересно, что по дороге в Глашево

нас догнал небольшой конный отряд - что-то сказали взрослым, и остальную часть

пути мы уже шли не дорогой, а в обход и поверху.

Только добрались домой - все взрослые нашей семьи ушли в Коспарты, на похороны

кого-то из родственников. Вернулись вечером, а мать осталась у своего брата.

Этой ночью все и произошло. Все мы жили в одном старом доме. Все - отец, его

четыре брата со своими семьями и их мать. Деда в живых уже не было, а Рамазан

- один из братьев - был в армии. Старшим был отец. Среди ночи дверь

распахнулась от сильного удара. Мы, дети, лежали втроем на одной кровати в

первой комнате, а отец находился в следующей, поменьше. Один из вошедших - а

было их три-четыре человека - откинул покрывало, под которым лежали мы, и

обернулся к остальным: “Здесь дети”. Ему что-то ответили, он прошел к дверям

комнаты родителей и заглянул туда. Не увидеть отца он не мог, но прикрыл дверь

и сказал, что никого нет.

Они повернулись и уже начали выходить, но тут отец, видимо, не усидевший в

своей комнате, вышел сам.

Один из пришедших ухмыльнулся: “Ты-то нам и нужен”. Отец пошел с ними, и потом

мы слышали как они поочередно собрали всех братьев, кроме Гитче (Абусалама),

который сумел как-то спрятаться в доме. Захватив с собой бабушку прибежавшую

на шум, эти люди завели их в одну из комнат дома и расстреляли. Из братьев

выжил только Ахмат.

Мы же на рассвете ушли в местечко Кызыл-Кая и жили там недели две.

ГУЗОЕВА (КИЛЬЧАЕВА) САНИЯТ ЖАНХОТОВНА (1919 г.р.)

Я с двумя сыновьями - Магомедом и Мустафой, возрастом 5 лет и 2 года и 2

месяца - и мужем приехала в гости к матери (отца в то время уже не было в

живых) с Лескенского фанерного завода, где мы жили. В Сауту мы пробыли месяц

или два. Эти события произошли в ноябре. В тот день выпал снег, но очень мало.

День был туманный.

В первую ночь расстрелов я ночевала не в родительском доме, а в доме дяди

(брат отца) Кильчаева Гергока. Его убили на моих глазах. Стреляли издалека, и

я не видела стрелявшего. Расстреляли и его семью. В первую ночь к нам никто не

приходил, мы слышали стрельбу и не выходили. Утром, когда стало известно, что

в селе убивают, мы перешли в дом двоюродного брата отца Кильчаева Хасанби.

Четыре парня, четыре брата - Исмаил, Жикир, Солтан, Билял - были на фронте. К

ним собрались соседи и родственники, более тридцати человек, полагая, что этот

дом никто не тронет. Там мы провели день и ночь. На следующий день нас нашли:

открыл двери и вошел в дом один-единственный солдат в зимней форме наших

войск.

Он вошел, а мы как сидели, так и продолжали сидеть. Солдат не произнес ни

одного слова, ои расстрелял нас и вышел. У меня на руках был мой младший сын,

я его прижимала к груди. Одна нуля прошла через кисть моей руки, сердце сына и

вошла в мои бок. В меня попали еще четыре пули. Стрелял он из автомата.

Мой старший сын, очень шустрый мальчик, хорошо говорил по-русски, наверное,

даже лучше, чем по-балкарски, когда услышал голоса во дворе, вышел со словами:

“Меня дяди не тронут”. Его убили там же, около порога дома.

Тридцать человек было убито, уцелело ранеными трое: моя мать, Мисирова Кеккез

и я. Калекой, без еды, без воды, я провела девять суток с мертвыми. Раны мои

были чем-то перетянуты, но не перевязаны как следует.

Были убиты: Хасан Кильчаев - хозяин дома - и его жена, их невестка Сюйдюд -

жена Исмаила. К тому времени было известно, что Исмаил погиб на фронте. У

Сюйдюм и Исмаила было двое детей, мальчик и девочка, они тоже были расстреляны

вместе с матерью.

Потом пришел один старик. Он поднял меня и отнес к себе в дом. Я не знала,

были или не были в то время войска в селе, т.к. у меня не было возможности

выходить из дому.

В то время за живыми и мертвыми смотрели, первым помогали, вторых - прибирали,

Карчаев Жикирия, Мисиров Иса, Мисиров Идрис, а также Байсиев Жикирия, Байсиев

Окуф, Байсиев Махаметгери. Это были старые люди, все они умерли. Никто из

представителей работников района или армии в похоронах жителей Сауту не

участвовал.

ЖАНГУРАЗОВА (МИСИРОВА) ХАЛИМАТ МУСАЕВНА (1930 г.р.)

...Брат моей матери - Таукенов Рамазан - и Токуев Хажимет шли сверху с

сенокоса. Они неожиданно натолкнулись на наших солдат, и те погнались за ними.

Но аллах спас их: разбежались в разные стороны и через ущелья, овраги

добрались до дома. Это было под вечер. В эту ночь мне приснился сон: вся моя

одежда покрылась черно-серыми пятнами. Но спала я крепко и никакой стрельбы не

слышала. Будить меня, видимо, не стали. Утром я рассказала сон отцу, а он

подсказал: Такой нехороший сон следует рассказывать нечистым землям или

мусору”. Есть у народа такое поверье.

Сарай и наш дом стояли друг против друга. Двор сарая был большой, машина

свободно заезжала. Пошла и рассказала свой сон в сарае. По пути нашла патроны,

мелкие такие, красивые, наверное, автоматные. Не знаю почему, но собрала их и

пришла домой. По одному, по два человека начали сходиться люди: женщины, дети.

Среди них было и четверо мужчин - двое стариков и два несовершеннолетних

паренька. Все думали, что убивают только мужчин, и были уверены, что стариков,

женщин и детей не трогают. Поэтому старики и не боялись, но нас на улицу отец

не выпускал.

С нами была мать Мисирова Юсуфа Хажимырзаевича, ему тогда было лет 15-16. Она

все время причитала: “Юсуф остался дома, наверное, его убили” - и вскоре,

забрав с собой мою старшую cecтру Шерифу, ушла к себе. Шерифа сейчас живет

Кенже.

Немного погодя, отец вышел на улицу и, вернув шись, сказал: Боже мой, убили

Хуболову Кезибан и ее двух детей”. Дальше он не стал рассказывать. Муж

Кезибан, Мисиров Митяй, погиб на фронте. Солдаты застрелили его жену, детей,

отца, мать Отец взял лопату, тяпку и собрался идти хоронить Кезибан и детей,

но в это время пришли люди и сказали, что солдаты убивают всех подряд, и что

село ими переполнено. Отец остался...

Дом наш был большой и крепкий, но скоро в нем стало тесно... Шли со всех

сторон, даже с нижней кокца села пришли Сарбашевы - Халимат и Жамилят, сестра

и жена Сарбашева Хусея...

Собралось много народа - где-то около 70 человек. Мать Мисирова Юсуфа (сама

она из рода Мамаевых) нашла сына и вместе с моей сестрой Шерифой возвращалась

к нам. Чтобы не убили, Юсуфа, приняв его за взрослого, на него одели платье.

По пути, недалеко от нашего дома, им встретился красноармеец.

Когда Стампул, Шерифа и Юсуф попытались скрыться, он сказал: Вы мусульмане, и

я мусульманин. Не бойтесь меня, я иду за водой”. В руках у него были ведра.

“Меня не бойтесь, но приказано уничтожать всех жителей этого ущелья”, -

добавил он.

Это может и сегодня подтвердить Юсуф, слава богу, живой еще. Шерифа спросила

солдата, можно ли бежать в другие села. В ауле Турахабла жили родственники по

матери, возможно, она хотела убегать к ним, но красноармеец посоветовал просто

с прятаться поглубже. Он был казах или киргиз.

Вернулись они заплаканные. После этого закрыли ворота, задвинули большой

деревянный засов. В доме отец сделал два тайника для хранения корма для скота

и пищи. Говорят, что при белых некоторые спасали добро именно в таких местах.

Это были две комнатки с замурованными входами. Отец хотел открыть комнату

побольше, но мать отказалась идти туда. Тогда выбрали маленькую. Дверь ее

выходила в сараи и была обмазана глиной, точно так. как стены сарая. Так что

трудно было что-либо заметить. Со стороны большой комнаты было маленькое

оконце, чтобы проникал свет. Отец снял его и забросил нас туда, хотя мы

отказывались и просили, чтобы он спрятал только Ильяса. Но Шерифа настояла на

том, чтобы спрятали нас всех, т.е. детей. Вместо стекла отверстие заложили

фуфайкой Ильяса, и в полумраке трудно было догадаться, что там есть окно.

Внутри комнатки была картофельная яма. Шерифа заставила срочно выгрести

картофель и затолкала нас четверых туда, в эту яму. Мы были маленькие и худые

и вчетвером находились там. Отец, бедный, как-то подбирался к нам и сообщал,

что творилось в селе. Рассказал о том, что убили нашу старшую сестру, что

сожгли мечеть. В это холодное время звуки распространялись далеко, и мы сами

тоже слышали, как двигались солдаты.

Восемь детей моего свекра Мисирова Махмуда - потом он вернулся тяжело раненным

- и его жена жили рядом с нами. Они тоже спрятались в нашем дворе. Дети его

Солтан, Осман, Мурат, Мухадин, Музафар - пять мальчиков. Аминат, Салихат,

Саният - три дочери. Старший сын прибежал в ту ночь с места работы. Все

погибли, всех уничтожили в нашем дворе - мать и 8 детей. Мать звали Эркехан,

из рода Габоевых. Уничтожили и семью ее брата Ахмата... Более 60 человек были

уничтожены в нашем доме. Это произошло на третий день... Да, в полдень

третьего дня. В первый день мы даже не осознали, что творится. Прошел второй

день, мы уже спрятались. Наступил третий день. В полдень постучались в ворота,

отец вышел и сказал: “Постой, постой, я сейчас открою”. Он немного говорил

по-русски. Солдаты с шумом ворвались во двор, вошли в ту комнату, где вначале

сидели мы. Все разбросали, перевернули, но ничего не нашли и пошли туда, где

сидели все. Сказали им, что будут проводить собрание и вывели под навес. Ахмат

в это время был в яме, и Стампул столкнула своего сына, Юсуфа, туда. И он

оказался в одной яме с Ахматом. Всех остальных убили под нашим навесом. Отца

моего, Мисирова Мусу, Мисирова Мухая, Мисирова Хизира, Темиржанова Гитче,

отделив от других, повели в подвал сарая и расстреляли там.

Я могу перечислить имена, но всех, наверное, не вспомню. Был старик Мисиров

Батырбий, жена его Нанук, дочь Халимат, сыновья Хизир, Мухай, дети Мухая, жена

его Наибхан, дочь Жансурат, вторая дочь Абидат, третья дочь Кеккёз. Имена

сыновей забыла: в этой семье было 9-10 детей.

Тех четверых стариков, которых убили в подвале, не сожгли. Самый старший

Батырбий, остальные женщины и дети, их всех расстреляли во дворе, точную цифру

не могу назвать, более 60 человек. Их перестреляли, потом сожгли. Их стоны и

крики до сих пор звенят в ушах. Стоны допоздна раздавались. но мы их в это

время не видели, т. к. сидели в яме. Сожгли тоже не сразу. Сперва ушли,

расстреляли всех и ушли. В это время Ильяс поссорился с Шерифой, он говорил,

что нужно было погибнуть всем вместе, а теперь, мол, сгорим заживо. Уже

вечером они вдвоем вышли из ямы, где мы уже несколько дней стояли на ногах.

Они так устали, что сразу же уснули. А мы, Хизир и я, остались в яме. Все

стены нашего укрытия были пробиты пулями, был большой котел, так и его стенки

тоже были пробиты насквозь. Нас спасла только яма.

Ночью я услышала голос, зовущий нас. Долго молчала, думая, что опять солдаты

вернулись. Потом вышла из ямы, разбудила Шерифу с Ильясом, и тогда мы узнали,

что это Юсуф ищет нас. Он рассказал нам, что всех убили, остались он и Ахмат.

Он также сообщил, что солдаты сжигают все дома подряд и что срочно надо уйти,

чтобы не сгореть в доме. В нашем доме был очаг, над которым висела цепь для

котла. Цепляясь за цепь, мы- выбрались по дымоходу на крышу. Все горело, и

было светло как днем. Наших убили последними, так я думаю, потому что сжигали

дома, где были убитые. Пока до нашего дома не дошли. О том, что сжигают дома,

отец нам сообщил еще тогда, когда был живой.

Мы, шесть человек, выбрались из села и спрятались в овраге возле нижнего

кладбища. Через верхнее кладбище ночью выбрались за село. И только там выпили

воды. Был снег, пробирал холод, а я была босая на одну ногу. Мы совсем

обессилили, не могли двигаться: голодные, холодные, испуганные. Здесь Юсуф

сказал, что где-то видел дохлую лошадь, и повел нас туда. Труп лошади не нашли

и перешли в Дурмет, там заночевали под камнем. Чуть свет отправились в сторону

Турахабла, хотели перебраться туда. Но по пути встретились еще с несколькими

односельчанами и с ними вновь вернулись в Дурмет. Там мы находились еще девять

дней. Потом сообщили, что армия ушла из села, и мы вернулись домой. Пусть и

врагу не придется видеть то, что мы увидели в селе. Кругом дым, гарь, от

горелого трупного запаха невозможно дышать. Не могли узнать убитых

родственников: соединяли большие кости и хоронили как взрослых. Мелкие

косточки собирали в наволочки и зарывали в землю.

Участвовали ли в похоронах наши солдаты или районные руководители? Из солдат

Советской Армии и районного руководства никого не было. Хоронили родственники

или односельчане, оставшиеся в живых. Из других селений были. Каркаев Мухамед

увидел, как горит наш дом, пришел и помогал.

Складывали кости в ямы и сверху закрывали каменными плитами.

Немцы пришли уже после того, как всех похоронили. Пришлось и от них прятаться.

Но они были всего несколько дней, никого и ничего не трогал.

КИШТИКОВА (ЭХЧИЕВА) ФАЗИКА ЛОКМАНОВНА (1936 г.р.)

Мы жили в ауле Чегет-Эль. но в эти дни я как раз находилась в доме своей тети

Зарият Гумаевой в Сауту. Сейчас сказать точно, в какой день все это началось,

не могу, дат не знаю, ведь я тогда была совсем ребенком. Просто помню, что в

одну из ночей началась стрельба, поздно ночью, мы уже легли. Думали, что

стреляют дезертиры, удивлялись только, что так долго и часто палят.

Потом в дверь постучали. Когда мы открыли, на порог упала Ану Темиржанона,

раненная в шею. Она и сказала, что пришли солдаты и убивают всех без разбору.

Сама она, истекающая кровью, пробежала от своего дома метров 300.

Мы быстро оделись, решили спрятаться у Темиржанова Османа, но до того

растерялись, что долго не могли решиться выйти из дома, сидели у дверей одетые

и испуганные и чего-то ждали. Нас было 6 человек: Хусей Гумаев, Зарият, ее сын

Нух - 15 лет, дочь Жангулез -13 лет, Ану Темиржанова - ей было лет 16, и я.

Досиделись до того, что пришли солдаты. Сначала мы услышали шум и выстрелы у

соседей, у Темиржанова Омара, а потом стукнули и в нашу дверь. У порога стоял

баран. Он заблеял, и на этот звук начали стрелять и бить в двери. Хусей сказал

Зарият: “Открой, все равно сломают”. Двери открыли, и 5-6 солдат сразу же

ворвались в дом. На улице осталось еще человек 9-11. Они приказали выйти на

улицу, мы взяли раненую Ану под руки и выбрались во двор. Нас построили по

росту, и я оказалась последней. Только-только светало, и форму я, честно

сказать, не разглядела толком. Зарият заплакала, запричитала, убьют, мол,

сейчас Хусея.

В этот момент они начали стрелять. Первым убили Хусея. Я помню, как он упал,

заскреб землю, потом перевернулся и как-то странно вытянулся. А все бросились

обратно в дом - двери остались открытыми. Солдаты не гнались за нами, они

стреляли в нас. Ранили всех, кроме меня. Уже в доме Зарият догнала пуля. Она

умерла сразу, только вскрикнула. Я забилась в нишу под кроватью и оттуда

видела все, что происходило в комнате, и часть двора сквозь дверной проем.

Нух, Жангули и Ану, обняв друг друга, сидели на кровати, как раз на той, под

которой я спряталась. Жангули и Ану умерли быстро, а Нух еще вставал и пил

воду. Но пока во дворе были солдаты, он терпел, не шевелился и не стонал. Один

солдат с огнем в руке зашел в дом и осмотрел его. Не знаю, заметил ли он, что

Нух еще жив, но под кровать этот человек заглядывал, и я думаю, что меня

видел, но ничего не сказал. Потом и другие подходили к кровати, приглядывались

и прислушивались к Нуху, Жангули, Ану. Все они были в длинных шинелях и

ушанках.

Вскоре они ушли, и после этого я слышала женские крики, такие надрывные,

громкие, -это солдаты зашли в дом Махета-Хажи. Вот только после того, как они

ушли оттуда, застонал Нух. Застонал, встал с кровати и выпил два черпака воды.

Он был ранен в грудь. Я сказала ему из-под кровати: “Пойдем к нам”. Но ни он,

ни я идти не могли - он из-за раны, а у меня кружилась голова. Мы легли, и я

заснула, а утром Нух был уже окоченевший.

На следующий день, когда я, съежившись лежала под одеялом, появился какой-то

высокий, смуглый солдат - казах или узбек, взял со стола еду, два ведра воды и

унес. Вернувшись, он шагнул ко мне и откинул одеяло. Я даже не смотрела на

него лежала, крепко зажмурив глаза. Он несколько мгновений помедлил, набросил

на меня одеяло и снова ушел.

Так, на кровати, под одеялом, почти не шевелясь, я провела день и ночь. А

наутро почувствовала, что умираю от жажды. Встала и в средней комнате выпила

из бочки рассол. Как раз в этот момент в дверь заглянул красноармеец. Я

обмерла, но он ничего не сделал.

На третий день я так хотела пить, что все-таки вышла из дома. Во дворе была

канава, где обычно плавали утки. Сейчас вода не текла, но на дне была лужа. Из

нее я и выпила. Когда я встала с колен, то увидела солдата, идущего вдоль

стены по улице, - у него еще из-за ворота шинели виднелось что-то вроде

бархатного воротника, должно быть, поддел под шинель что-то. В одной руке он

держал винтовку, а в другой - большой черный чемодан. Солдат направил винтовку

на меня и спросил:

“Куда идешь?” Я развернулась и побежала, но не в дом, потому что боялась, что

он погонится за мной, а к стоявшему поодаль стогу и быстро зарылась в него.

Там и провела остаток дня и ночь.

Все время хотелось пить, голода не чувствовалось, хотя все, что я съела - это

несколько черпаков рассола из айрана.

На следующий день я вылезла из-под стога, где-то в обед. И пошла вниз по улице

рода Темиржановых. Повсюду были разбросаны платки, отрезы материи, покрывала,

валялись разбитые сундуки... У дома Сафии Темиржановой полулежала у забора ее

убитая невестка - имени ее я не помню. На повороте улицы имени Карчаева

Хасима, поставив винтовки у стены, толпились солдаты, одетые кто как, очень

пестро: у кого каракулевая папаха па голове, у кого бурка поверх шинели. Я,

прячась за забором, вышла на большую улицу, они меня так и не заметили. Здесь

я нашла воду в канаве и напилась.

Я пошла домой, в Чегет-Эль, и, когда была уже достаточно близко, ко мне со

стороны села начали стрелять. Потом я узнала, что стреляли свои. Они в бинокль

не могли разглядеть мое лицо и подумали, что идет переодетый в женское солдат.

Не знаю почему, но в меня не попали. На границе земли Тикаевых был большой

камень. За ним я увидела двух красноармейцев и, испугавшись, что они

подстерегают меня, свернула в сторону, перебралась через забор во двор школы.

А там Кайгермазов Кушу скотину стережет. Он, узнав меня, обрадовался: О,

аллах, откуда ты взялась! Живая!Но в этот момент в стенку между нами ударили

пули, и мы забежали в здание, где, как оказалось, собрались все Кайгермазовы.

Они дали мне воды, я пила и не могла остановиться, пока меня не вырвало

Рассказала все... Мало это помню с этого момента. Тогда, как только я

оказалась среди людей, у меня начало болеть сердце, я совершенно обессилела и

была едва-едва в сознании.

Когда пришла в себя, сын Куму-Ахмат (ему было лет пятнадцать) отнес меня

домой. Но здесь никого не было, и двери заперты. Только у соседей -

Эльсуеровых - возился в доме старый дед - Зашу Эльсуеров. Он вернулся домой с

коша, куда сбежали все жители, и собирал еду для родствеников. Старик был

совсем глухой и упрямый, к тому же его сын воевал на фронте, поэтому Зашу

рассчитывал, что солдаты, если даже и встретят его, трогать не будут. Дед был

рад видеть меня живой, накормил, напоил. А потом мы легли спать...

Зашу сразу захрапел, а я не могла. Вскоре сквозь оконца в стене сакли стал

пробиваться свет.. Мне казалось, что вокруг сакли навалили хворосту и

подожгли, что снова пришли солдаты. В середине ночи Зашу тоже проснулся и

вышел из дома. Я побежала вслед за ним. Мы увидели, что все село, вернее часть

его, расположенная на солнечном склоне, объята огнем. Дома полыхали ярко-ярко,

и дым был густой, с хлопьями сажи.

Старик согрел пищу, мы поели, начали собираться. Он взял хлеба, топленого

масла, муки, яиц. При этом Зашу все время сокрушался, говорил, что ему надо

уходить, что его родные на коше с голоду умирают. Он не знал, где находятся,

мои родители. В нерешительности Зашу несколько раз спускался к реке, ходил

туда-сюда по берегу. Видимо, и перенести на ту сторону меня он не смог бы -

слишком дряхлый был.

Рассвело. Хуртаев (Хуртуев) Муса вынес в огород свою больную жену - подальше

от огня. Зашу пошел к Мусе, а тот ему говорит, что уходи, мол, старый, если

сгореть не хочешь. Все это время я бегала за Зашу, держась за его одежду.

Когда стало совсем светло, мы все-таки двинулись по улочке между горящими

домами, а затем у мечети вывернули на большую дорогу. Здесь Зашу закутал меня

в тулуп, боясь, что меня заденет пуля, - ведь стрельба не утихала с ночи.

Через несколько минут мы увидели сестру моего отца - Чанаеву (Цанаеву) Ужай.

Жители, во-всяком случае некоторые из них, еще оставались в селе, но

попрятались под камнями, скальными выходами, в различных расщелинах. Ужай

обняла Зашу и заплакала. Она рассказала, что меня уже считали погибшей. Дальше

мы пошли вместе и через какое-то время оказались в Гюлчю. Там семьи из

Чегет-Эль прятались в пещерах. Горели костры. До этого люди 5-6 дней сидели

без пищи. Затем четыре человека пошли в село разыскивать одного парня из рода

Геляевых; он был больной, слабоумный и, когда жители перебирались в Гюлчю,

сбежал обратно в Чегет-Эль.

Эти четверо не нашли беднягу, зато прямо перед нашим приходом они пригнали из

села несколько волов и одного из них тут же зарезали на берегу.

Помню, что, еще не сняв с туши шкуру, мужчины нарезали мяса и зажарили его на

вертелах для детей...

КУЧУКОВА РАУЗАТ МАМЕЕВНА (1936г.р.)

Днем Калмыков - так звали моего старшего брата - видел, как через перевал

прошло много людей. Он предложил Хавсат уйти из села. Хавсат - наша мачеха.

Нас было двое детей от первой жены, она умерла, и отец женился на Хавсат. Она

была беременна, скоро должна была родить и отказалась идти куда-либо. В доме

нас было трое. Отца не было.

Ночью ударом выбили дверь и вошли в комнату. Узнали у Хавсат, где отец, а

затем попросили воду. Их было много. Она подавала воду, кружка переходила из

рук в руки. Они много пили.

Я не могу вспомнить, на каком языке произнесли слова: “Дай воду”. Я тогда не

знала русского языка. Или это было сказано на русском, и позже уже перевела,

или это было сказано на балкарском. Они застрелили Хавсат и ушли...

МАМАЕВ БАРАЗ КАПЛИЕВИЧ (1918 г.р.)

Я по состоянию здоровья не был призван в армию. До оккупации ущелья немцами

работал в Центральном статистическом управлении Черекского района, жил в

селении Турахабла. Мы всем селом ушли в горы, как только стало известно, что в

Сауту убивают всех подряд. Было это в ноябре, число я не припомню. В горах мы

пробыли до тех пор, пока не прекратились убийства и поджоги в ущелье и отряд,

совершавший все это, не покинул села. Сколько дней мы пробыли в горах, точно

сказать не могу. В то время я слышал, что мирных жителей убивали и поджигали

дома в селениях советские солдаты, но сам никого из них не видел, однако

немцев в Черекском ущелье тогда не было.

Люди, вернувшиеся с гор в села, начали искать и хоронить своих родственников в

Сауту. Там на похоронах никого, кроме балкарцев, уроженцев Черекского ущелья,

я не видел. Сам участия в погребениях не принимал, но видел, проходя мимо

селения, как собирают целые, полуобгоревшие и обгоревшие трупы и несут их

хоронить на кладбище Сауту, где была вырыта траншея.

Немцы вошли в ущелье в какой-то период после нашего возвращения, то ли во

время похорон, то ли несколько позже.

Работать секретарем сельского Совета в Верхней Балкарии я стал не сразу по

восстановлении советской власти после оккупации, а после того как мой

предшественник на этой должности, Мустафа Туаевич Моттаев, был арестован. Дату

(число и месяц), с которой я начал работать секретарем сельского Совета не

помню.

Весной нас - председателей и секретарей сельских Советов Черекского района -

вызвали в райисполком в Коспарты. Председатель Черекского райисполкома Бозиев

провел с нами инструктаж. Сказанное им сводилось к следующему: необходимо

составить акты, где нужно указать материальный ущерб, причиненный жителям, а

также акты на погибших с указанием, что все это дело рук немцев.

Никто из присутствовавших Бозиеву возражать не стал. К тому времени в

Черекском ущелье находился отряд по борьбе с бандитизмом под командованием

Бижева, было арестовано множество людей, практически в селах не осталось

мужчин.

Председателем нашего сельсовета работал безграмотный человек, который даже не

умел читать, поэтому все акты составлял я. Делалось это так: вызывались люди и

опросом определялись погибшие и имущественные потери семей. Умышленно ничто не

упускалось. Если что-то пропущено, то только из-за недостатка информации.

Акт от 13 июня 1943 года написан не моей рукой, но подпись в акте моя. Сейчас

я точно не могу сказать, чей это почерк. Список составлен на основании нашей

информации.

Третий член комиссии Амитай Моллаев в то время работал секретарем партийной

организации колхоза имени Кирова.

Все три свидетеля из колхоза имени Сарбашева: Хусей Жангоразов - председатель

колхоза, Юсуп Мотаев - секретарь партийной организации колхоза, Хасим Карчаев

- красный партизан.

Якуба Жангуразова я не знал никогда. Как земляков знал Баттала Табаксоева и

Исмаила (второе ненастоящее его имя - Хутай) Занкишиева. Никто нз них в

расстрелах мирных жителей в Сауту и поджогах домов участия не принимал.

МИСИРОВ АБУЛЛА ШИКАУОВИЧ (1926 г.р.)

Осенью 1942 года мне было 16 лет, и жил я вместе со своими родителями, в

селении Сауту Черекского района. В одну из ночей ноября нас разбудили частые

выстрелы, раздававшиеся по селу. Мы не успели ничего сообразить, - а в доме,

кроме меня, были: мать, невестка и двое ее детей - как снаружи внезапно выбили

ставни, по нам еще лежавшим в постелях, начали стрелять. Меня пули не задели,

они прошли выше и изрешетили одежду, висевшую на стене. Это длилось какие-то

мгновения. Сразу после этого я выскочил на веранду и увидел, что стрелявшие

были бойцами Советской Армии. Их видела и моя мать: раненная, она выползла из

дома вслед за мной. Я был несколько ошеломлен, что поначалу даже не догадался

посмотреть живы ли остальные. Но все они навсегда остались в доме...

Солдаты обстреливали дома наших соседей. Когда они отошли подальше, мы

постарались выяснить, жив ли кто из родственников. Старшего брата отца - Цуа

мы обнаружили истекающим кровью в подвале дома, и больше никого из

родственников мы не нашли. Произошедшее позднее видится мне смутно... Мы

прятались, убегали... В конце концов, мы вернулись к дому Цуа, где нас

встретила его плачущая дочь - Цуа умер. На рассвете прибежалa 4-летняя дочь

Идриса, Фаризат, и сообщила, что солдаты сжигают дома рода Темиржановых, она

рассказала, что красноармейцы убили дочь Кичи Мисирова - Рахыймат. Кичи,

услышав это, ушел искать тело дочери, но вскоре вернулся, т. к. село было

наводнено солдатами, убивавшими всех подряд...

Я действительно не могу рассказать все по порядку - в те часы все перемешалось

в моей голове. Перед глазами какие-то разрозненные картинки, короткие

эпизоды...

Помню, как нас нашли. Всех вывели во двор, кажется, сказали, что будет

собрание или митинг... Всех, практически всех представителей нашего рода, к

тому моменту оставшихся в живых. Было нас человек 60, не меньше. Меня,

кажется, спросили: “Ты 'бандит?”, ну а остальные были старики, женщины, дети -

им вопросов не задавали. Как, каким чудом уцелел - не знаю. В какое-то

мгновение я бросился бежать и, видимо, так неожиданно для солдат, что пули их

винтовок меня не задели. Сбежал и забился в какую-то дыру в стене...

Я слышал, как расстреливали наш род совсем рядом, за каменным забором. Все они

умерли там, лишь жена Цуа Мисирова - Стампул случайно добралась до моего

убежища, простонала, что она вся изранена, и тут же, на моих глазах,

скончалась.

Ночью, когда уже горели почти все дома, мы, оставшиеся в живых, вышли из

Сауту. У пещеры возле нашего огорода собралось несколько человек - это был

один из самых неприметных выходов из аула, - выпили воды из реки и двинулись

вверх. На следующий день через Курнаят добрались до местности Дурмет, где и

жили несколько дней, кто как мог - в пещерах, в расщелинах, под камнями. Через

несколько дней кто-то сказал, что солдаты ушли, и мы вернулись в Сауту.

Некоторые дома выгорели полностью, остались одни стены из камня, другие еще

чадили. Были сакли, почти не пострадавшие, - редко, но были...

Все последующие дни мы разыскивали и хоронили своих близких. Из соседних сел

приходили люди, помотали, но мертвых было много, мы все равно не успевали, тем

более, что огромное количество тел обгорели настолько, что родные узнавали их

только по случайным предметам - кольцу, брошке... Иные вообще в золу

превратились - хоронили только кости. Отдельные могилы мы, конечно, уже не

рыли, а выкопали траншеи в пять рядов, в них и уложили всех погибших. Там были

похоронены и семьи трех братьев отца - Цуа, Тета и Кичи Мисировых.

МИСИРОВ АЛИ ЧЕФЕЕВИЧ (1918 г.р.)

В октябре 1942 года я вернулся домой в село Сауту. Прибыл на три месяца из

эвакогоспиталя Ростова, где находился после осколочного ранения и тяжелой

контузии, полученных мной на Донбассе.

В октябре-ноябре через Сауту постоянно проходили войска, отступавшие на

Орджоникидзе через Ташлы-Талу; дезертиров - и не только своих - хватало, но

конфликтов с частями регулярной армии не было, страдали только разрозненные

группы солдат - едва ли не таких же дезертиров. Да и их не трогали, отбирали

оружие и отпускали.

Фронт был уже близко, руководство района разбежалось, говорили, что ушли в

Ташлы-Талу, и единственной властью было командование какой-то части,

численностью около батальона, стоявшей в больнице рядом с селом Мухол. С этого

отряда все и началось. Начали исчезать люди. Вскоре стало известно, что их

задерживают бойцы отряда, уводят в больницу и больше о них - ни слуху ни духу.

Как раз в этот момент на окраине Сауту отходящими войсками была оставлена

пушка - большая зенитка - вместе с расчетом. Она застряла на подъеме дороги, а

помогать расчету, видимо, не стали - отступали в спешке, и порядка никакого не

было. Про пушку, естественно, узнали те, которые считались бандитами и

скрывались от властей. Они пошли в Сауту и уговорили расчет пушки обстрелять

больницу. Пушку откатили на руках до Куннюм, и, кажется, из развалин Абай-Кала

она обстреливала больницу, вплоть до ухода ее гарнизона в Ташлы-Талу. Было это

приблизительно 25 ноября. Сразу после ухода солдат жители сел обыскали здание

больницы и в подвале нашли 7-8 трупов тех сельчан, что пропали раньше.

На третий день после ухода военной части из больницы, появился отряд Накина.

Села ущелья волновались. Я тоже не знал, что делать, ведь я работал

ответственным секретарем райисполкома и, естественно, не собирался дожидаться

прихода немцев.

В то же время ни малейшего намека или указания по сворачиванию работы органов

власти не поступало. Ночью 27 ноября я со своим годовалым сыном ночевал у

тестя. Утром вместе с несколькими товарищами мы собирались уходить в

Ташлы-Талу. Приблизительно в 2 часа ночи началась стрельба. Шум, крики,

автоматные очереди, взрывы; понять, что происходит, я не мог, а по дому уже

стреляют. Все, кто был в доме, разбежались кто куда, я же, как был в нижнем

белье, так и спрыгнул в картофельную яму. Через некоторое время я выглянул.

Солдаты сгоняли людей и расстреливали группами по 5-10 человек. Всех. Женщины,

дети - без разницы. Мисирова Алибека, а он полный калека был, пристрелили, не

задумываясь. Убегающим детям стреляли в спину...

Главное, поначалу я подумал, что нагрянули немцы, но теперь уже четко слышал

русскую речь. Говорили чисто.

Сколько все это продолжалось - не помню. На фронте я никогда сознания не

терял, а тут упал в обморок и сколько так пролежал - бог его знает.

А может, это и не обморок был, просто не соображал как следует.

Через какое-то время, может 3 дня, может 5, я выбрался из ямы. И наткнулся на

солдата - молодой парень, вроде киргиз. Он увидел меня, повернулся и убегает.

Я идти не мог, только ползал - ведь было уже холодно, шел снег, а я был

практически раздет. Не знаю, что подумал этот солдат, увидев меня, но выглядел

я, должно быть, страшно.

Я позвал его, сказал, чтоб вел меня к командиру. Когда добрались до штаба, я

рассказал все о себе, но, видимо, меня это не спасло бы. На мое счастье в

штабе Накина находился врач райбольницы, фамилия его, если не ошибаюсь, была

Рубье. Он хорошо знал меня, знал, что я фронтовик, что я работаю в

райисполкоме.

Меня уложили, врач растер меня гусиным жиром... Потом у меня поднялся жар, и

остальное помню плохо.

Что могу сказать точно: разговоры о том, что Энеев якобы принимал участие в

расстрелах, - не правда. Он, Настуев Далхат и какой-то кабардинец специально

приехали, чтобы прекратить кровопролитие.

В одну из ночей разведка донесла, что со стороны Зылги подходят немцы, и этой

же ночью отряд Накина снялся и ушел в Ташлы-Талу. Сам я остался в доме.

Все мои погибли - жена, сын, сестра с двумя детьми, но я не хоронил их - лежал

больной, не в силах встать. Говорили, что целые тела попадались редко, в

основном - обгоревшие останки, которые хоронили в мешках, наволочках, просто

завернув в ткань...

МИСИРОВ ЮСУП ХАЖИМЫРЗАЕВИЧ (1925 г.р.)

В одну из ночей поздней осени 1942 года мы с матерью проснулись от треска

автоматных очередей. Где-то через полчаса совсем рядом раздался взрыв,

настолько сильный, что вздрогнул весь дом. Мы перебрались во вторую - большую

комнату. Остаток ночи провели, мечась между окнами и дверью, пытаясь хоть

что-то разглядеть. Затем, рассчитывая, что ей безопаснее сделать это, мать

пошла к родственникам. Она быстро вернулась и сказала, что, кроме Мисировой

Шерифы, ни одного живого человека не видела, но та позвала ее к себе в дом,

где, по ее словам, собрались многие.

Мать сказала, что ждать нам нечего, из семьи отца никого не осталось, и

поэтому надо идти к Шерифе. На том и порешили. Так как мы знали, что в

подобных случаях всегда охотятся за мужчинами, могущими держать оружие, мать

накинула на меня свой большой платок, и в таком виде, замаскировавшись двумя

старухами, мы благополучно добрались до дома Шерифы.

Там действительно собралось очень много людей. Страх лишает разума - люди

сгрудились бездумно и нерасчетливо, ни еды, ни воды нет, дети плачут, даже по

нужде и то сходить невозможно, все же вперемешку - мужчины и женщины.

Только на следующее утро люди начали приходить в себя. Один из старших,

Мисиров Ахмат, начал наводить порядок. По его указаниям мужчины притащили труп

подстреленной лошади. Женщины устроили какое-то подобие туалета, в собранной

детской моче сварили картошку...

Прошли еще день и ночь. Утром третьего дня четверо стариков, неосторожно выйдя

из дома, прямо во дворе были окружены солдатами. Их отвели за дом в погреб и

расстреляли. Вернувшись, красноармейцы попытались открыть двери, и когда это

не получилось, пригрозили, что подожгут дом.

Люди начали выходить. Моя мать спрятала меня и Ахмата Мисирова в картофельную

яму, закрыв ее досками и накинув сверху попону. Всех остальных выстроили во

дворе и расстреляли из автоматов. Раненых убрали.

Среди ночи мы вылезли из ямы. В селе слышались неясные голоса, раздавались

редкие выстрелы. Некоторое время Ахмат и я ползали среди тел, лежавших во

дворе, но, убедившись, что все мертвы, решили спрятаться на крыше. Так и

сделали. Среди убитых не было нескольких человек, в том числе и Шерифы. Мне

почему-то казалось, что они спрятались в нише стены, где обычно живут собаки,

- рядом с ней, но уже внутри дома был очаг. И я, собрав камешки, побросал их в

дымоход. После долгой паузы оттуда отозвались. Меня позвали по имени. Тогда я

сказал им, что солдаты идут и сжигают все дома, поэтому надо перебраться к

нам.

Собравшись вместе (Ахмат, Ильяс, Хызыр, Шерифа, Халимат и я), мы решили

уходить из села. Вновь разделившись, разными путями прокрались к яблоне, что

росла на кладбище Сауту. Оттуда уже все вместе двинулись в Дурмет.

На пятый или шестой день, считая от первых выстрелов в Сауту, мы наконец

оказались в безопасности, утолили голод и жажду. Спасибо пастухам - без их

радушия и человечности мы бы погибли.

МОКАЕВА (ГЛАШЕВА) ЗОЯ АХМАТОВНА (1934 г.р.)

У моего деда, Глашева Гергока, и бабушки, Оркуят, урожденной Эдекаевой, в то

время было в живых пять взрослых сыновей: Узеир, Хызыр, Ахмат, Абусалам,

Рамазан. Все женатые. Они жили отдельными семьями, но под одной крышей

большого дома. У Узеира было два сына и две дочери, у Хызыра - два сына, у

Ахмата - пятеро детей, у Абусалама - один сын, у Рамазана - одна дочь. Рамазан

был на фронте, а остальные братья не призывались и жили в селе.

В тот день наши были на похоронах в Коспарты. К вечеру вернулись домой, только

жена Узеира осталась в Верхнем Чегете, у своего родного брата, Эндреева

Жагафара.

После ухода в армию Рамазана, который жил с бабушкой (деда к тому времени уже

не было), с ней ночевала я. Бабушка дала мне кусок сахара и сказала: Что-то

мне неспокойно, пойду скажу ребятам, чтобы они укрылись в старом доме: там

безопаснее”. Старый дом располагался в стороне от нового, и там держали скот.

С этими словами она вышла во двор, а я осталась в комнате. Во дворе бабушка

увидела своих сыновей, которых вывели из комнат и приготовились расстрелять.

Мой отец еще сказал: "3ря ты вышла, им и нас хватило бы”. Затем их всех вместе

с бабушкой завели в нашу комлату. Днем к нам приходили гости из Чегета,

поэтому у нас были выставлены скамейки в ряд, их не успели прибрать. Трех

сыновей - Узеира, Ахмата, Хызыра и их мать, Оркуят, заставили поднять руки,

лица осветили фонариком, посадили на скамейку и начали в них стрелять. Я

лежала на кровати и все видела из-под одеяла. Когда убили всех, повернулись в

мою сторону и выстрелили один раз по кровати, пуля прошла выше. Меня не

освещали фонариком, и поэтому не могу утверждать: заметили они кого-то или

нет. Скорее всего, выстрелили просто так.

В грудь бабушки попало пять пуль, но она умерла позже своих сыновей. Она еще

успела обнять всех их и умерла, обнимая Уэеира. Узеир, у которого в комнате

остались дети, видимо, пытался доползти до них, но не смог выйти из комнаты.

Он бился головой о порог и так и не переполз через него и скончался в объятиях

своей матери.

Я оставалась в комнате до утра, никто уже не двигался, у порога во дворе

караулил часовой, который был мне виден. Вскоре он ушел. После этого я пошла в

комнату к матери. Она ничего еще про расстрелы не знала и сидела, ждала

мужа...

Наши комнаты были с одного края длинного дома, и, как оказалось, первыми они

зашли к нам. Моя мать узнала среди них Османова Алиби, жена которого,

урожденная Тогузаева, была ее родственницей.

Вторым вывели Хызыра, оставив жену и малых детей, третьим Узеира, а затем

подошли к порогу комнаты, где находился Абусалам и хотели войти, по отец

сказал, что его брат в армии. Абусалам был дома, но жена на стук не открыла

дверь, и они поверили Ахмату и не стали настаивать, и как раз в этот момент

вышла бабушка.

...Мать осмотрела всех, но, кроме отца, живых не было. Она положила под него

большой толстый платок и ушла. Давать ему воду оставили мою младшую сестру,

которая была на два года моложе меня.

Утром, обойдя все дома, мать сказала, что, кроме детей, никого в живых нет.

Ушло все село. Уходили в местечко “Зыркых”, где жили под большим камнем. Позже

раненых тоже перенесли туда.

Жену Глашева Османа убили. Османа в ту ночь не было дома, он заночевал в

каком-то селе, где он был днем на похоронах. Его старшая дочь забрала двух

своих сестренок-близнецов и ушла из села.

Близнецы были грудные, их сестра, которая тоже была молода, не сумела как

следует их завернуть. Было холодно. К тому, когда к ним подошли взрослые, с

которыми была я, близнецы уже остыли.

Кроме этих двух детей и своих из дома, которых расстреляли у меня на глазах,

из мертвых я никого не видела.

НОГЕРОВА (ГЛАШЕВА) ХАЛИМАТ ИСАЕВНА (1930 г.р,)

Сын Глашева Шахара, Салых, когда еще была светло, ходил по домам и говорил,

что через Суканский перевал перевалили и идут в сторону нашего села 16

неизвестных лиц. Никто не внял предупреждению.

В тот вечер дома были: Иса - отец, Фатимат - старшая сестра, она была замужем

за Гериевым Исмаилом Чофановичем, к нам она пришла с сыном, Абдул-Керимом, он

был младше Фатимат, но старше меня, Маруша и Сосланбек - сестра и брат, оба

младше меня. Сосланбек был самым маленьким в семье.

Ночью выбили дверь, и в дом вошли четверо. Один в бурке и круглой шапке,

одежду остальных не запомнила. У того, в бурке, в руках была винтовка с

фонариком. Мы спали в двух комнатах. Во вторую комнату можно было попасть

только через первую. Открыв наружную дверь, они сразу увидели кровать

Абдул-Керима. Они подняли его с кровати и сказали: “Руки вверх”. “А то ты не

выстрелишь, если я руки подниму”, - ответил Абдул-Керим.

Двое вывели брата. Пока возились с Абдул-Керимом, старшая сестра спрятала меня

под кровать. Те двое, которые остались в доме, вошли к нам в комнату. Фатимат

спросила, не зажечь ли лампу.

Один из них ответил по-балкарски, что лампа не нужна. Это говорил мужчина в

бурке. В это время мы слышали, как во дворе выстрелили.

Мужчина в бурке наставил на Фатимат пистолет и спросил: Где твой

муж-бандит?”. Сестра показала Почетную грамоту, которую получил ее муж, когда

он работал на строительстве оборонительного канала, и письмо мужа с фронта.

Они ушли. Этот балкарец в бурке был Мурадин Занкишиев. Я его знала. Тогда я

окончила 3-й класс и ходила в четвертый. У него лицо было изъедено оспой, во

рту были металлические зубы. В ту ночь с ними были еще Аслан Настаев и

какой-то еврей, который, как говорили потом, тоже убивал.

Я вышла во двор, как только пришельцы ушли, и пошла искать брата.

Они застрелили его, отведя недалеко от дома. Он еще был жив. Я пыталась дать

ему воду, но он вскоре умер.

Когда я была во дворе, появился солдат. Он поставил меня к каменному забору и

выстрелил из пистолета. Я упала, хотя пуля в меня не попала, но то ли от

каменных осколков, то ли от ожога огнем у меня долго гноились и не заживали

руки.

САРБАШЕВА (ТЕМИРЖАНОВА) ХАНШИЯТ ОМАРОВНА (1914 г.р.)

Нас в семье было семеро. Отец, мать, два брата и три сестры. Оба брата были на

фронте. Старшая сестра Рахыймат была тяжело больна, ее сыну Мамаю исполнился

год. У средней сестры Фатимат была шестимесячная дочь Сакинат. Зятья наши тоже

воевали.

В ноябре части Красной Армии отступали через наше село. К нам в дом зашли два

солдата и попросили дать еды для раненых, лежащих в обозе. Отец дал им

продукты, а потом сказал: “Может, и мои сыновья там”, - снял с головы большую

овечью шапку и дал одному солдату, у которого не было головного убора. Этот

солдат обрадовался, тут же одел шапку и хотел дать отцу кусок материи, но отец

отказался и не взял.

Я не помню, чтобы в селе кого-нибудь из солдат убили. Помню, как мы, женщины

села, плакали им вслед. Раненых и свое имущество они везли на воловьих арбах.

После того как ушли солдаты, дезертиров в селе я не видела. Наверное, они

ночью приходили к себе домой, а утром рано уходили. Среди жителей села не было

такого, чтобы кто-то кого-то упрекал, что, мол, мой сын в армии, а твой в

дезертирах. Такого не было.

Никто не знал, что наше село уничтожат. Наоборот, мы были очень спокойны.

Число не скажу, помню лишь, что это было ночью в субботу. В верхней части села

началась стрельба. Наш род Темиржановых как раз жил в самой верхней части

села, но выше нас, семьи Омара, жили и другие.

В эту ночь в нашем доме ночевала мать мужа Фатимат из пос. Кашхатау, Черкесова

Зарият, ее дочь лет 14 и два мальчика лет по 6 и по 8. Мы уже разделись и

лежали в постели. Отец закончил молиться и тоже готовился лечь спать. Мы

думали, что стреляют дезертиры, ни у кого и в голове не было, что это могут

быть красные. В это время дочь Таукенова Ортабая крикнула из-за забора: О

Омар! Шабата семью перебили всех до единого!Отец сразу вышел из дому. Мы все

думали, что стреляют те, кого у нас называли бандитами, и он надеялся, что его

не тронут.

Прошло время, а он не возвращался. Тогда я и Фатимат пошли его искать, и нашли

его во дворе у Темиржанова Абхаза. Он лежал мертвый, верхняя часть черепа была

оторвана, и его мозги растеклись по земле. Тут же откуда-то из темноты

появились солдаты. Наш дом с домом Абхаза соединяла узкая улочка, мы бросились

бежать. Нам крикнули: “Стой!”, я остановилась, а Фатимат нет. Несколько раз ей

стрельнули вслед. А мне вот сюда, к лопатке с левой стороны, приставили ружье.

На ружьях были штыки. Тот, который держал ружье, нажал на курок, но ружье не

выстрелило. Он выругался по-русски и еще раз перетянул затвор. Я рванулась

вперед, споткнулась и упала, потеряла сознание. Очнулась я от крика Келля -

моей матери. Русский язык она не знала, кричала на балкарском. Ее остановили.

Приставили ружье к шее и выстрелили, а я все это видела, шея пополам

разошлась, точно так, как бывает, когда брюхо рыбе распарывают. Не издав ни

звука, мать упала на меня и моментально скончалась. Рядом был большой камень,

и сейчас стоит на том же месте, кровь из раны матери фонтаном ударила в этот

камень, и он окрасился в красный цвет. И я была вся в крови. Солдаты подошли,

у меня был сарафан из красного материала, один из них концом штыка приподнял

край сарафана, дернул туда-сюда, толкнул штыком в бок Келля, выругался и ушел.

Ругался он по-русоки. Они уничтожили семью Абхаза и направились к

Таубулатовым, в дом Фирдина. Их было шесть человек. Я их видела своими глазами

и тогда думала, что они бандиты. Потом потеряла сознание, не знаю, сколько так

пролежала. Когда очнулась, начало светать. Выбравшись из-под матери, взяла ее

под руки и потащила к дому. Она была босая, с голыми руками, ногами, наверное,

выскочила из постели и бросилась к нам на помощь. Когда я дотащила ее до дома,

бедная Фатимат лежала мертвая у самого порога. Одна пуля попала ей в спину и

вышла, разорвав ей в клочья левую грудь-. Я положила мать рядом с ней.

Отец лежал во дворе у Абхаза, а мать и сестра - на земле у дома, целую неделю,

пока не закончилась эта бойня, они валялись на земле.

Как я сказала, Рахыймат была тяжело больна, ни на что вроде бы не реагировала,

что живая, что мертвая - одно и то же. Эти четверо из Кашхатау забились в

темный угол комнаты, дети плачут...

В стене было отверстие, вдруг оттуда слышу голос матери Ибакъа Темиржанова,

Рахыймат: “Ханший, если живая, отзовись, - говорит, - весь ваш род истребили”.

А я спрашиваю: “Кто истребил, бандиты?” “Нет, не бандиты, красноармейцы, -

отвечает она, - никого не щадят, убивают всех подряд, если можешь спрятаться,

прячься, я иду прятать сыновей”.

Рахыймат застрелили, но прежде, чем это произошло, она успела спрятать своих

сыновей в навозе. Наших же всех убили в первый же вечер, всех до единого в

ущелье.

Она ушла, посоветовав мне спрятаться, а куда я спряталась бы с двумя детьми и

больной сестрой?

Мамая я успокоила, а Сакинат плачет. Тогда я взяла и дала ей целую грудь

мертвой Фатимат. Молоко было, она пила молоко из груди мертвой матери. После

этого Сакинат успокоилась. Но ненадолго. Начали плакать оба - и Мамай, и

Сакинат. Плачут от голода. Келля замачивала баранью шкуру для обработки. Я

выжала воду из шкуры, процедила и дала попить. Это уже во второй, а может, в

третий вечер было. Но вода, что выжимаешь из шкуры, соленая, и они оба

начинают плакать от жажды. Я тогда помочу Мамая, а его мочу заливаю в рот

Сакинат, помочу Сакинат, ее мочу заливаю в рот Мамаю. Мамай вроде бы ничего, а

Сакинат вырывала. Но на время они замолкали.

На третий день нас все-таки услышали. Услышали и начали стучать в дверь, а я

была спокойна, знала, что убьют. Вывели на улицу. Дети оба у меня на руках.

И Рахиймат выволокли на улицу. Женщина и девочка из Кашхатау взяли ее под

руки. Выстроили нас всех в ряд. Их трое, все в форме, напротив встали.

Мне мой младший брат написал письмо с фронта. На мое счастье это письмо было у

меня в кармане. Один из этих солдат спрашивает меня: “Где твои братья?”. Я

говорю: “На фронте воюют” “Где, - спрашивает он меня, - там?” - и показывает

на горы. Имеет в виду, что они бандиты. Нет, - отвечаю я, - на фронте. Вот

здесь в кармане у меня письмо”. Он залез ко мне в карман и вытащил письмо.

Другие солдаты зашли к нам в дом, набрали вещей, платки обвязали вокруг пояса,

отрезы материи, шкуры, одежду свернули в рулоны и ждут.

Зарият показала старшему свои паспорта. Он взял мое письмо, их паспорта и

ушел. Минут пять его не было. Потом идут двое в гражданском. Они, эти двое,

обращаются к нам по-балкарски. Кто такие - я не знаю. Спрячьтесь,- говорят,-

чтоб вас не нашли, а то те, что идут за нами вслед, все равно вас в живых не

оставят”. Когда они нам так сказали, уже темнело. Мы решили: будь что будет, и

вернулись домой.

Ночь прошла относительно спокойно. Под утро кто-то тихо постучал в двери. Мы

все примолкли. Если есть живые, прошу именем аллаха, откройте двери, это я,

Мариям”, - раздался слабый женский голос за дверью.

Когда я открыла двери, увидела Мариям всю в крови, три пальца на ее правой

руке висели на коже. У нее было девять ран. Черный платок на голове был весь в

крови. “Умираю от жажды, дай воды...”- прошептала Мариям. Я слышала, если

раненому дать воды, то у него со рта пойдет пена, и он умрет. Да и не было

воды. Я выжала шкуру и эту жидкость налила ей в рот.

Была опасность, что могут прийти за ней по ее кровавому следу и вместе с ней

убьют и нас. Насыпала я ей в карманы сырой картошки, чтобы она поела, если ее

начнет мучить жажда. Взвалила на спину, у нас был сарай с переходом в пещеру,

отнесла ее туда. Оказала, что, если кого-то из нас убьют, пусть хоть один

останется в живых, и ушла.

На седьмой день муж Зухры (Сарбашев Ахмат) позвал меня: Ханший, если жива -

выходи, убивать перестали”. Мы вместе с Зарият вышли на улицу и встретили

Туменова Адильби. Где бы он ни жил - пусть живет долго. Его бедная Гумаева

Кюмюш спрятала в нишу каменного забора, а нишу эту заделали камнями. Кто он

такой, я не знаю. Знаю только, что он был из пос. Кашхатау. У Кюмюш сын,

Кёккез, ушел в армию, и она усыновила Адильбий. У него жена еврейка. Сейчас

живет в Нальчике. Жил раньше в Кизилкия, был учителем. Когда он вышел из

своего укрытия и увидел убитых, он сильно плакал.

Я, Зарият, Адильбий пошли за водой, к речке Шкырты. Адильбий куда-то ушел, я

потом его не видела в селе. А мы с Зарият набрали воды в казан и пошли

обратно. Трупы лежали неубранные, а солдаты проходили мимо нас и смеялись над

нами. Дома в селе еще горели. Многие пили воду и умирали у реки.

Вечером солдаты окончательно покинули село. Карчаев Жикирья и я пошли искать

живых. Отец лежал на том же месте. Я подошла к нему, собрала руками его мозги,

положила их ему в череп, нашла отколовшийся кусок кости и приставила на место.

Вместе с ним мы подтащили отца к нашему дому и положили рядом с моей матерью и

сестрой.

По селу прошел слух, что скоро в село войдут немецкие войска и не пощадят

никого, особенно тех, у кого родственники на фронте.

Я взяла двоих детей на руки, взвалила на спину раненую Мариям, а эти

кашхатауские взяли под руки Рахиймат, и мы покинули село, ушли вверх но реке

Шкырты в горы. На окраине села к нам присоединился родной брат Мариям,

Темиржанов Гузеир, ему тогда было лет 14-16, точно не помню. Ночью мы вместе с

Гузеиром оставили детей, Мариям и кашхатауских на берегу реки, дошли до Сауту,

собрали сырой картошки и вернулись обратно. Все вместе прошли до водопадов,

разожгли костер, пожарили картошку, поели и всю ночь провели там. Было очень

холодно. После мучительной ночи, проведенной на берегу реки, решили, что от

судьбы не уйдешь, и спустились в село.

Дома еще горели. В доме Темиржанова Идриса лежали штабеля трупов, сложенных в

большую кучу. Алибек Темиржанов, отец Мариям, сидел рядом с этой кучей горящих

трупов со вздернутой вверх бородой и тлел. Мариям спросила, нe ее ли это отец.

Я обругала Мариям и не дала ей смотреть в ту сторону. Мы хоронили Алибека

потом, сзади у него все сгорело, от прикосновений превращалось в пыль.

Начали хоронить убитых, после того как все живые вернулись в село. Каждый

хоронил своих. Пришли люди с других сел, помогали мне, например, Ульбашевы из

села Шаурдат. До сих пор я им за это благодарна. В тот день я перетащила на

себе так много трупов, что плечи были синими от ссадин. А потом оставшиеся в

живых собрали съестные продукты и отнесли на кладбище. Даже раздать пищу было

некому, немцы погрузили эти продукты на санки и отвезли к себе. Они нам на

кладбище сами помогали доставить продукты.

СУМАЕВА (САРБАШЕВА) ТАГИЙ ЮСУПОВНА (1926 г.р.)

Днем через село прошел какой-то отряд, и до ночи все было тихо. Село уснуло,

они вернулись и стали убивать людей и жечь дома. Проснувшиеся от криков и

выстрелов в полной растерянности ожидали своей участи.

В конце концов они дошли и до нас. Сначала завернули к соседям - к Сарбашевым.

Жили там два брата - Магомет и Ахмат. У первого семеро детей, у второго -

трое. Плач, стоны, ругань, стрельба...

За пару минут все стихло, и солдаты двинулись к нам. Сын Мисирова Биляла,

Мажит, убежал от кого-то, заскочил в наши ворота, тут его и настигла пуля.

Умер сразу.

Из нижней части села к нам шел Ахмат Мисиров, он только-только демобилизовался

по ранению. Но солдаты на это не посмотрели - застрелили. Начали стучаться к

нам. Решили не открывать, но испугались, что разозлим их. Hac было 17 человек:

мой родной дядя по отцу Окуф (Якуб), его дочь. Кези-бан с тремя детьми,

Халимат и Келимат, моя мать Зайнаф, брат отца Жумуш с двумя своими невестками

Халимат и Багалы, Карчаева Курика и мы, дети, -Таги, Рагибат, Саудат, брат

Рамазан и я.

Едва открыли двери, как они начали стрелять. Все опешили, только Рагибат не

растерялась и выбила окно. В это окно успели выбраться мы вшестером - Багалы,

Халимат, Курика, шестилетний Зулкарней, Рамазан и я.

Но когда мы перебегали двор, по нам несколько-раз выстрелили, и одна из пуль

убила Зулкарнея. С Рамазана сбило шапочку, но сам он остался невредим.

Мы забежали в дом Ыйбака Темиржанова. Там забились в одну из внутренних

комнат, и преследовавшие нас солдаты не нашли нас.

Немного погодя, хотели перебрать

 

Черекская трагедия. 

ЭПИЛОГ
Президиум Верховного Совета Кабарднно-Балкарской Республики в ноябре 1992 
года, обсудив результаты работы комиссии, дал им политическую оценку, признав 
факт истребления мирного населения в Черекском ущелье в ноябре-декабре 1942 
года актом геноцида.
На территории современного сел. Верхняя Балкария запланировано строительство 
памятника жертвам геноцида.
Увековечив память о них, мы делаем память вечной, передаваемой от поколения к 
поколению, и превращаем память об этих людях в один из нравственных устоев 
общества.
Увековечивая память о них, мы пополняем историческую память народа, которая не 
должна быть в чем-то ущербной или односторонней.
Вместе с тем, к сожалению, до сих пор не дана правовая оценка этой трагедии.
Еще в 1989 году коллективное заявление Глашевыx с требованием установить 
виновников этого злодеяния было направлено в прокуратуру Северо-Кавказского 
военного округа. Волокита и нежелание органов военной прокуратуры выяснить 
истинные причины трагедии в Черекском ущелье были очевидны. Поэтому в течение 
двух лет Президиум Верховного Совета КБР вел переписку с Генеральной 
прокуратурой СССР и РСФСР с просьбой ускорить рассмотрение коллективного 
заявления Глашевых и Черекских событий в целом с привлечением материалов, 
выявленных комиссией.
Однако эти просьбы были проигнорированы.
Только в январе 1991 года было возбуждено уголовное дело, а в июле 1992 года 
оно было прекращено на основании п. 8, ст. 5 УПК РСФСР, то есть ввиду гибели 
Накина Ф. Д., который является виновником в расстреле жителей селения Глашево.
Анализ материалов работы комиссии Президиума Верховного Совета КБР по изучению 
обстоятельств расстрела мирных жителей трех балкарских селений и сопоставление 
выводов этой комиссии с результатами проведенного следствия свидетельствуют о 
неполноте предварительного следствия, которое, по существу, ограничилось 
возложением ответственности за геноцид на одного Накина.
О крайней неполноте материалов предварительного следствия военной прокуратуры 
свидетельствовало и то, что в постановлении о прекращении уголовного дела 
указывалось, что отрядом Накина расстреляны 63 гражданина, тогда как сам Накин 
в донесении от 30.11.42 г. собственноручно писал, что им уничтожено до 1500 
человек.
Поэтому Президиум Верховного Совета КБР обратился к Генеральному прокурору 
Российской Федерации с ходатайством об отмене решения военной прокуратуры 
Северо-Кавказского военного округа.
В июне 1993 года Генеральная прокуратура РФ отменила постановление о 
прекращении уголовного дела и предварительное следствие вновь возобновлено 
военной прокуратурой Северо-кавказского военного округа.
* * *
Историю этих событий переделать невозможно. Остается одно-переосмыслить. 
Назвать вещи своими именами. Геноцид-геноцидом. Зло-злом. Речь идет о 
нравственном очищении всех тех, кто виновен в гибели около 700 мирных жителей. 
Наш долг, пока еще живы очевидцы этих дней, увековечить память о них и 
добиться правовой оценки .произошедшего.
Из Черекской трагедии необходимо извлечь уроки:
1. Первый урок-урок правды и честности во всем.
2. Мы должны всеми силами бороться против любой войны, пока она не началась. 
Любая воина, тем более в ядерный век, не может быть средством разрешения 
спорных вопросов.
3. Какие бы преступления ни совершали отдельные представители народа, это не 
дает никакого права обвинять в преступлении весь народ.
4. В центре внимания органов государственной власти всегда должны находиться 
общечеловеческие ценности - права и свободы человека независимо от 
национальной, классовой, религиозной в иной принадлежности.
назад


Сайт управляется системой uCoz